Писала я на аспидной доске

на листочках вееров поблёклых,

И на речном, и на морском песке,

Коньками по льду и кольцом на стёклах, —

И на стволах, которым сотни зим,

И, наконец — чтоб было всем известно! —

Что ты любим! любим! любим! — любим! —

Расписывалась — радугой небесной.

Как я хотела, чтобы каждый цвёл

В веках со мной! под пальцами моими!

И как потом, склонивши лоб на стол,

Крест-накрест перечёркивала — имя…

Но ты, в руке продажного писца

Зажатое! ты, что мне сердце жалишь!

Непроданное мной! внутри кольца!

Ты — уцелеешь на скрижалях.

18 мая 1920. Стихотворение обращено к С. Я. Эфрону.

Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе…

Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе

Насторожусь — прельщусь — смущусь — рванусь.

О милая! — Ни в гробовом сугробе,

Ни в облачном с тобою не прощусь.

И не на то мне пара крыл прекрасных

Дана, чтоб на сердце держать пуды.

Спелёнутых, безглазых и безгласных

Я не умножу жалкой слободы.

Нет, выпростаю руки! — Стан упругий

Единым взмахом из твоих пелён

— Смерть — выбью! Вёрст на тысячу в округе

Растоплены снега и лес спалён.

И если всё ж — плеча, крыла, колена

Сжав — на погост дала себя увесть, —

То лишь затем, чтобы смеясь над тленом,

Стихом восстать — иль розаном расцвесть!

28 ноября 1920

Цветок к груди приколот...

Цветок к груди приколот,

Кто приколол, — не помню.

Ненасытим мой голод

На грусть, на страсть, на смерть.

Виолончелью, скрипом

Дверей и звоном рюмок,

И лязгом шпор, и криком

Вечерних поездов,

Выстрелом на охоте

И бубенцами троек —

Зовёте вы, зовёте

Нелюбленные мной!

Но есть ещё услада:

Я жду того, кто первый

Поймёт меня, как надо —

И выстрелит в упор.

22 октября 1915

Ты мне чужой и не чужой…

Ты мне чужой и не чужой,

Родной и не родной,

Мой и не мой! Идя к тебе

Домой — я «в гости» не скажу,

И не скажу «домой».

Любовь — как огненная пещь:

А всё ж и кольцо — большая вещь,

А всё ж и алтарь — великий свет.

— Бог — не благословил!

26 августа 1918

В раю

Воспоминанье слишком давит плечи,

Я о земном заплачу и в раю,

Я старых слов при нашей новой встрече

Не утаю.

Где сонмы ангелов летают стройно,

Где арфы, лилии и детский хор,

Где всё покой, я буду беспокойно

Ловить твой взор.

Виденья райские с усмешкой провожая,

Одна в кругу невинно-строгих дев,

Я буду петь, земная и чужая,

Земной напев!

Воспоминанье слишком давит плечи,

Настанет миг, — я слёз не утаю…

Ни здесь, ни там, — нигде не надо встречи,

И не для встреч проснёмся мы в раю!

Колдунья

Я — Эва, и страсти мои велики:

Вся жизнь моя страстная дрожь!

Глаза у меня огоньки-угольки,

А волосы спелая рожь,

И тянутся к ним из хлебов васильки.

Загадочный век мой — хорош.

Видал ли ты эльфов в полночную тьму

Сквозь дым лиловатый костра?

Звенящих монет от тебя не возьму, —

Я призрачных эльфов сестра…

А если забросишь колдунью в тюрьму,

То гибель в неволе быстра!

Ты рыцарь, ты смелый, твой голос ручей,

С утёса стремящийся вниз.

От глаз моих тёмных, от дерзких речей

К невесте любимой вернись!

Я, Эва, как ветер, а ветер — ничей…

Я сон твой. О рыцарь, проснись!

Аббаты, свершая полночный дозор,

Сказали: «Закрой свою дверь

Безумной колдунье, чьи речи позор.

Колдунья лукава, как зверь!»

— Быть может и правда, но тёмен мой взор,

Я тайна, а тайному верь!

В чем грех мой? Что в церкви слезам не учусь,

Смеясь наяву и во сне?

Поверь мне: я смехом от боли лечусь,

Но в смехе не радостно мне!

Прощай же, мой рыцарь, я в небо умчусь

Сегодня на лунном коне!